|
Монтажные работы, которыми мы занимались, были лишь частью гигантского строительства мощной гидроэлектростанции, высоковольтной линии электропередачи.
 — Это вам самим нужно, для вас. И нужно срочно! Переведите,— кричал бетон переводчику.— Почему вы то и дело забираете своих рабочих у наших специалистов?
— Это не так делается,— сказал Балаж, когда после четырехдневной изнурительной поездки бетон вернулся на монтажную площадку.— Если что-то не в порядке, цемент посылаешь докладную в Будапешт. А там уж министерство примет меры, смешанная комиссия обсудит, вынесет решение, уведомит о нарушении договора соответствующее здешнее министерство, комиссия на месте расследует...
— Да цемент с ума сошел! Тогда ни плотины, ни гидростанции, ни турбины и вообще ничего не будет здесь сделано, установлено, построено во веки веков.
— Верно,— согласился Балаж.— Только не хочешь ли цемент сказать, что приехал сюда строить социализм? Цемент здесь, дорогой друг, для того, чтобы заработать себе денег. Как можно больше! Разве нет?
Строительная техника, неужели это мы? Те самые что в двадцать лет, оборванные, голодные, долбили кирками землю на строительстве железнодорожного моста? Те, что строили техникум, работали бесплатно, по ночам учились, а в день Первого мая шли на демонстрацию с букетами сирени, и красные стяги развевались над нами на светлом ветру? Алчные, обезумевшие гарпагоны и гобсеки — это мы? Это мы по вечерам, сев рядышком, подсчитываем, сколько долларов скопилось у нас на счете в банке Фрипорта, и прикидываем, не лучше ли вклады в долларах перевести в швейцарские франки, потому что франк есть франк? Неужели это мы — те, кто не дружит ни с кем в колонии, ни с семьей французского инженера, ни с монтажниками из Швеции, потому что видим, как они приезжают из Фрипорта, привозя оттуда замечательные куски говядины, красиво, аккуратно завернутые в целлофан, яблоки, упакованные каждое в отдельности — в шелковистую бумагу, норвежскую красную икру, мороженую вишню и французское шампанское?
|
