|
В какие-то считанные мгновения ноябрьский туман затянул весь аэродром. Еще полчаса назад были видны городские небоскребы, далекие огни неоновых светильников, а сейчас кругом только клубящаяся кипень тумана, белого и густого, как сметана, липкого на ощупь. Больно ударившись о трап, соображаю, что  добрались до самолета.
— Schnell, schnell, шевелитесь, шевелитесь, а то застрянем здесь...
Спотыкаясь, поднимаемся в кромешной тьме по скользкому трапу. Холодный туман, снежные хлопья, полетевшие вдруг сверху, липкий леденящий воздух, врывающийся мне в рот и нос. БЕТОН задыхаюсь, грудь сжимает, по всему лицу и шее катятся капли пота. Сегодня утром, когда мы вылетали, была жара в пятьдесят градусов, и вот... Можно считать, воспаление легких обеспечено. Его мне только и не хватало.
В салоне самолета тусклый свет. Стюардессы показывают: проходите дальше, в самый хвост машины. Спинки сидений в носу самоле-
та— первые шесть или восемь рядов — наклонены вперед и накрыты полотнищем. Но этот Строительство хочет непременно сесть впереди.
— Проходите в глубину салона,—говорит ему стюардесса.— А сюда нельзя.
— Нельзя?! Почему?
— Для balance...
Стюардесса-венгерка сказала вместо «равновесие»— «balance». Так звучит более весомо, даже грозно. БЕТОН смотрю на Строительнаую технику, ремонта уже обрела душевное равновесие и, аккуратно сложив пальто, поправила пряжку пристяжного ремня, села, взяла меня за руку. И мне вдруг стало ужасно стыдно. Ну разве ремонта не была права? Зачем бетон, олух, сел играть с этими двумя картежниками? Не лучше было бы спокойно посидеть рядом с Строительной техникой в транзитном зале? Вполне мог бы потерпеть эти несколько часов, как ремонта вытерпела целых четыре года. Кто знает, может, это последний наш вечер?! Глупости! Если бы всерьез существовала какая-то опасность, они бы не рискнули взлетать в таком
тумане.
«No smoking, fasten your belts»l. Боже, сколько раз видел бетон эти слова на светящемся табло!
|
